14 ноября в 19:24

По реке плывет утюг

Машина заглохла в тот момент, когда мы с Горянычем смачно ржали над очередным анекдотом. Мы так увлеклись смакованием пошленькой истории, что даже не сразу поняли, что больше не едем. После минуты молчания, воцарившейся в салоне и ушедшей на осмысление произошедшего, Горяныч посмотрел назад и спросил: - Не, а чё случилось-то? Чего мы остановились-то?
Я вышел из машины и открыл капот. Визуально все было в порядке, но "бэха" отказывалась ехать. Горяныч подошел ко мне, зябко приподняв плечи и боязливо пряча руки в карманах куртки.
- И чё? - спросил он. Я захлопнул крышку капота.
- А фиг её знает, чё. Электроника, это тебе не "Жигули", не залезешь.
Мы постояли, посмотрели вперед, назад, направо, налево... И не увидели ничего, кроме снега. Тверская губерния, мать её...
Я посмотрел на часы:
- Опоздаем теперь точно. Без нас шампанское выпьют.
- Да уж... Какое там шампанское... Сколько нам тут куковать придется? Новый год, нет никого. Тут и так машин - три за сутки, а теперь точно дня два еще никто не проедет. Так что сели мы с тобой, Витюха, капитально!

Мы помолчали, покурили, опять поглазели по сторонам, надеясь, что в новогоднюю ночь все же произойдет чудо и появится ну хоть трактор... Трактор не появился. И звонить кому-либо из знакомых нет смысла - пока они сюда доедут, Новый год не то, что придет - уйти успеет. К тому же наверняка все уже отметили проводы старого года и за руль не полезут.
- У тебя пожрать с собой есть хоть что-нибудь? - спросил Горяныч.
- Да, там в багажнике сумка.
- А выпить?
- И выпить есть. Там литрушечка спрятана под колбасенью...Мы топтались около умершего автомобиля уже минут двадцать. Потихоньку занялась метель, ветер пробирал нас через наши итальянские куртки до костей, а в машине не было легче - остывший металл, казалось, окутывал еще более сильным холодом, поэтому мы предпочли мерзнуть на дороге - хоть подвигаться можно. Горяныч бросил в снег окурок и семенящим шагом направился куда-то к засугробленной обочине:
- Пойду-ка я ...
Через минуту до меня донеслось хихиканье. Горяныч появился из снегопада с улыбкой от уха до уха.
- Вить, иди сюда... Ты помнишь, что я сказал, когда мы остановились? - он взял меня под руку и потащил к обочине. - Ты помнишь, что я сказал?
- Что ты сказал?
- Я сказал, сколько мы тут куковать будем. А посмотри теперь! - и он развернул меня лицом по ходу нашей поездки. Прямо перед собой я увидел указатель: "с. Кукуево - 2 км".
- Кукуево?! - ошарашено повторил я.
- Ты прикинь, а? - ржал Горяныч, толкая меня в бок. - Ку-ку-ево!!! - он просто захлебывался от смеха. - Здесь, наверное, все застревают! Па ре-ке плы-вет та-пор из села Ку-ку-ева...!!! - прокричал он в метель. Я уж подумал, не успел ли он тайком приложиться к припрятанной литрушечке, как вдруг Горяныч закричал:
- Тихо!!! - и поднял вверх указательный палец, к чему-то прислушиваясь.
- Что? - спросил я.
- Тс-с-сс! - зашипел он. - Слышишь?
Я прислушался и до меня донесся какой-то странный хлопающий звук. Сомнений не было - кто-то ехал по дороге на лошади. Мы уставились на дорогу, с некоторым напряжением ожидая появления того, кто мог бы нам помочь в нашей безнадежной ситуации. Звук приближался, и скоро из метели возникли сани, запряженные темной косматой лошадью. На облучке сидел колоритный абориген пенсионного возраста, чем-то напоминающий Кузьмича из "Национальных особенностей". Он остановил коня, окинул нас оценивающим взглядом из-под косоухой ушанки и спросил:
- Сидим?
- Ага, - ответил я.
- Замерзли?
- Да есть немного.
Дед, кряхтя, слез с саней, извлек откуда-то трос и протянул мне:
- Цепляй, поедем.
- И что, он потянет? - с сомнением в голосе спросил Горяныч, прищурившись оценивающим взглядом на коня.
- Он? - "Кузьмич" тоже посмотрел на крутобокого жеребца, как будто в первый раз его видел. - Потянет! - и протянул мне трос.
Я вкрутил крюк, зацепил трос, втолкнул Горяныча на пассажирское место, а сел сам за руль. Дед осторожно стал выводить лошадь на дорогу. Я почувствовал, как натянулся трос, и мгновение спустя "бэха" тронулась с места.
Проехали мы немного. Сани свернули направо, и мы въехали в деревню. "Кукуево" - успел прочитать я на указателе. Сани остановились около рубленой избы в три окна с кружевными наличниками.
- Ну, милости просим, гости дорогие, чем богаты... - возница широким жестом пригласил нас пройти в избу. Чуть замешкавшись, мы поднялись по крыльцу и вошли в дом.
Изба была самая обычная, холостяцкая, из современных вещей в ней, пожалуй, был только телевизор в углу. В центре избушки потрескивала дровами печь, рядом стоял старый потемневший стол и две длинных скамьи, у стены - буфет довоенных времен с расставленными на полках гранеными стаканами, алюминиевыми кружками и парой эмалированных кувшинов с отколами по краям. У другой стены - пара пружинных кроватей, накрытых толстыми стегаными одеялами. На крючках - березовые и дубовые веники, связки сушеных грибов, пучки каких-то трав. И дух в избе был древесно-травяной, с дымком от горящих в печи поленьев. Так и казалось, что сейчас в избу войдет Баба-Яга.
- Да вы к столу проходьте, - пригласил нас хозяин. - Я вам для сугреву сейчас... - он исчез в сенях, потом появился с кривой бутылью и банкой соленых огурцов. Я поставил сумку на стол и стал выкладывать припасы: все равно на праздник к своим не попадем, так хоть облегчить хлопоты хозяина по нашему с Горянычем устройству.
- А меня, значица, Прохором звать, - наконец, представился наш гостеприимный возница.
- Игорь.
- Виктор.
Мы пожали руки друг другу и сели за стол. Прохор разлил самогон по граненым стаканам, выложил на разномастные блюдечки огурцы и капустку, я порезал колбасу и грудинку.
- Ну, как говорится, за знакомство, - произнес простой тост Прохор. Мы выпили холодно-обжигающего самогона.
- А что это у вас за деревня такая? - спросил Горяныч, хрупая огурцом.
- Кукуево-то? - переспросил Прохор, чуть нахмурившись. - А что?
- Да так, название уж больно... такое...
- И, между прочим, - вдруг обиженным тоном заговорил Прохор, - не деревня у нас, а село.
- А какая разница? - не унимался Горяныч.
- А разница такая, мил человек, что в деревне церкви нету. А у нас есть. Значит, мы - село. А название тебе чем не угодило?
Игорь хихикнул и оглянулся на меня, ища поддержки.
- Ну так название-то такое, популярное, можно сказать. Частушку-то все знают... По реке плывет топор...
- Не топор, - назидательно поднял вверх указательный палец Прохор, - а утюг.
- Да какая разница: топор, утюг... - ржал Горяныч. - Смысл-то один!
- А разница такая, - неспешно отвечал Прохор, - вот каждое село на Руси чем-то да прославилось. Хохлома - у них ложки. Жестово - подносы. Холуи - шкатулки там всякие. А у нас, - он опять поднял палец вверх, - утюги плавучие. А дело было так. Был у нас тут кузнец - Михай Криворучка. У него на самом деле одна рука кривая была. Его мамка когда рожала, аккурат на Крещение дело пришлось. Ну и повитуха-то уже из церкви пришедше, да успела за столом посидеть, ну и, понятно дело, навеселе была. Да за младенцем-то и не углядела. Рука-то у него и повредилась. Как-то так она у него была... так... кривенько. Да ладно б левая, а то, понимашь, правая. А с такой-то рукой - ну какой он работник?
Так уж родители и смирились, что сын у них калека, на шее сидеть будет, а потом кусочничать пойдет. А отец у него знатный кузнец был. И вот Михай все за отцом-то и смотрел, как он кует, как железо калит. Ну и научился. Такие подковы ковал - кони с ними как на крыльях летали. Ну, тут дело-то к возрасту подошло. Женихаться стал Михай. Выбрал себе в невесты девушку работящую, хорошую, не баловную, да вот беда - к ней же просватался парень из соседнего Татуева. И надо ж такому быть, что и этот второй жених был кузнецом! И славился он топорами. Говорили, такие топоры делал, что они сами сучья с деревьев обрубали. И позвал отец к себе этих двух женихов и сказал: пусть не моя воля, ни её, а как Богу будет угодно. Даю вам сутки - кто из вас самую чудесную вещь скует, тому дочь свою и отдам в замужество. А сам-то, конечно, надеялся, что Михаю дочка-то не достанется.
Для очистки совести соревнование-то назначил. Жалко ему было за калеку дочь отдавать. И вот на следующий день в вечеру пришли женихи свои работы показывать. Татуевский принес кованую розу. Ну так искусно сделана, что пока в руки не возьмешь, то и не поймешь, что она из железа. Хоть в вазу ставь. Подивились родители, сваты подивились, а тут Михай достает из-за пазухи... утюг. Самый что ни на есть обычный утюг. Ну, те его на смех подымать - нашел, мол, чудесную вещь. А он и говорит: "Зря смеетесь. Этот утюг я для своей суженой сковал, чтобы ей по дому хлопотать было легче. Ваши-то утюги все неподъемные, бабы с ними вон как мучаются. А мой - как перышко. С секретом. Легкий он, такой легкий, что хоть на воду ставь - поплывет". Да и поставил утюг в ведро с водой. А он не потонул, а так и закачался на воде, как лодочка. Вот тут все и ахнули.
Ну а отец что - при свидетелях слово давал, деваться некуда, так и пришлось за Михая дочку отдать. И что ты думаешь? На утюгах этих они и жили. Ажно из Петербурга заказчики приезжали, к царскому двору утюги ему заказывали. Отбою от желающих не было. Так он и прожил с женой своей в мире и достатке. А секрета своего никому не раскрыл, с собой унес. - Хорошая сказка, - сказал Горяныч, опрокидывая второй стакан самогонки.
- Да не сказка это, - возразил Прохор. - На самом деле было. А частушку ту татуевские придумали в отместку, значит, нашим. А утюги Михаевы до сих пор в семьях хранят. От бабки к внучке передают по наследству как приданое. Берегут пуще самовара. А молодежь придумала - чтобы, значит, родители не догадались, они записочку к утюгу привяжут, и по реке его и пустят. А обратно - за веревочку тянут. Так друг с дружкой и переписываются. Почта, значит, такая. У нас тут в прошлом годе даже приезжали из этой... Из Франции. Из "Тефалю". Просили продать за любые деньги. Мы, говорят, хотим производство таких легких утюгов наладить. Но никто им не продал, а попросили их с миром...
Последнюю фразу я дослушал с трудом - от печного жару да самогонки меня разморило так, что я едва не валился с лавки на пол. Краем глаза я заметил, что Горяныч упал лицом на стол и захрапел.
- Ну-ка, давайте баиньки, - сказал Прохор. Мы с ним дотащили Горяныча до кровати, и я сам повалился спать, не раздеваясь.
Проснулся я оттого, что яркий солнечный луч светил прямо в глаза. На миг мне показалось, что наступила весна. Я посмотрел на соседнюю кровать - пусто. Горяныч, значит, встал раньше и уже где-то бродит. Выйдя во двор, я обнаружил Горяныча возле машины.
- Витян, а я машину починил, - сказал он.
- Как?
- Да клемма тут отошла, ты в темноте просто не заметил. Принимай работу.
Горяныч потянулся, а потом подошел к невысокому забору.
- Ты посмотри, какой у них тут вид! - сказал он, доставая сигареты. - Река какая, ты глянь! И не замерзла ведь...
- Значит, глубокая, - сказал я, прикуривая от его сигареты. - Ну что, поедем?
- Да, наверное. Э-эх!!! Жаль, от Москвы далеко! По реке плывет утюг... - вполголоса напел Игорь и хотел уже уходить.
- Горяныч! - я толкнул его локтем в бок. - Посмотри, что это там?
- Где? - спросил он, шаря взглядом по поверхности воды.
- Да вон! Смотри!!! Что это?!
Мы уставились на какой-то небольшой предмет, плывущий по течению и посверкивающий в лучах солнца. Минуту мы терялись в догадках, что же это могло быть? И только когда таинственный предмет поравнялся с нами, поняли: по реке, покачиваясь на волнах, плыл утюг.

Чтобы оставить комментарий, необходимо авторизоваться:


Смотри также

Как я работал Дрочите дома (карма) Продавщица Зинка Каждая четвёртая Моя борьба Иди сюда, Коленька! … и седьмая причина не жениться на разведенке с ребенком Ботаники из параллельного мира Ну, лох не мамонт... Умный ребенок Депутаты - твари Самое странное свидание в моей жизни