15 февраля 2019 года в 10:39

Довели мужика!

Анфиса Журыкина пришла зимним вечером с работы и, поскольку возиться с ключом в полутьме на лестничной площадке не хотелось, нащупала кнопку звонка и продолжительно надавила на нее.
Теперь должен зашаркать тапками, приближаясь торопливо, муж Саня. Он приходил на целый час раньше ее и в это время обычно уже готовил ужин. Анфиса ждала. Но за дверью стояла полная тишина.
Тогда Анфиса позвонила снова - трижды и причем со злостью. Ей казалось, будто злость хорошо передается через звонок. И опять никакого результата. "Что еще за шуточки? - раздраженно подумала Анфиса.- Где он может быть? Спит, что ли? Сроду такого не велось".
Анфиса долго копалась в сумочке, потом в конце концов поймала там среди всевозможных женских вещиц ключ, довольно быстро попала им в скважину, открыла дверь и вошла - негодование прямо-таки распирало ее. Но тут ей пришлось удивиться еще больше. Все двери - ванной, туалета, комнатные - были распахнуты, и всюду горел свет.
- Саня! - рявкнула она.

Никто не отозвался.
Возмущенная Анфиса, не снимая шубы, прямо в сапогах протопала на кухню, однако ни мужа Сани, ни приготовленного ужина там не обнаружила и потому ядовито выцедила сквозь зубы:
- Поросенок!..
Круто развернувшись, она ринулась обследовать жилплощадь дальше. Громко стуча каблуками, стремительно прошагала через прихожку в зал и, едва ступив туда, замерла, остолбенела от удивления.
Муж Саня, лежал на диване в хорошем костюме, который был у него единственным, в белой рубашке и при галстуке. Лежал он в необычной отрешенной позе - на спине, голова как-то неудобно повернута набок, к самому краю дивана, глаза закрыты, а рот приоткрыт, на щеке след слюны. Рука беспомощно свисала до пола, почти касаясь белеющего рядом большого листа бумаги, исписанного крупными словами.
- А-а-а... - утробным голосом затянула Анфиса, еще не понимая ничего.- Са-аня-а?..
Она сумела наконец оторвать окаменевшие ноги от пола, кинулась к дивану, упала на колени и, перебарывая страх, дважды просяще встряхнула мужа за плечо:
- Саня-а! Ну, Саня!
Однако Саня не отозвался, лежал, лишь свесившаяся рука качнулась безжизненно. Лицо оставалось прежним - застывшим и чужим, дыхания заметно не было.
Анфиса отшатнулась, сотрясаемая крупной дрожью, ощутила на полу под рукой бумагу, схватила ее и, с нарастающим отчаянием медленно поднимаясь с пола, прочитала:
"Вот я и умер. Мыть меня не надо. Перед умиранием я специально сам помылся с хвойным мылом в ванной. Надел чистое белье и костюм. И побрился. Как полагается. Чтобы вам меньше было дела. А остальное смотрите, как для вас лучше. Я бы и похоронил себя сам, но это мне уж никак не суметь. Будьте здоровы и живите богато. Желаю всевозможного счастья. С холодным приветом Журыкин А.В.".
Дочитав до конца, Анфиса дико взвыла в полный голос, слепо бросилась из комнаты в прихожку, а оттуда, с трудом совладав с замком, - на лестничную площадку и принялась звонить, колотить кулаками в соседнюю дверь. Соседка Людмила быстро открыла, и Анфиса, не прерывая дикого воя, повалилась на нее всей своей внушительной массой.
- В чем дело? Что случилось? - оглушено спрашивала Людмила, едва удерживая обмякшее тело Анфисы, но потом собралась с силами, одним резким толчком поставила ее перед собой прямо и приказала со злостью: - Да прекрати ты орать в самое ухо! Говори по порядку!
- Саня... - сумела выговорить Анфиса. - Саня у-умер.
- Умер? - удивилась Людмила, - Саня умер? Да когда же это он успел-то? Я его недавно видела - с работы шел. По лестнице вместе поднимались.
- Он вымылся и умер... Он обиделся... - Выть Анфиса перестала и теперь лишь глубоко всхлипывала, захлебываясь обильно хлынувшими слезами. - Там лежит... На диване.
- А ну-ка пошли! - решительно развернула ее Людмила Зайчикова.
На самом деле Анфисин муж Саня не умер, был совершенно живой, только изо всех сил притворился. А сделал он это потому, что ему надоело быть подпоркой, без которой вроде бы и нельзя, но на которую и внимания практически никто не обращает: дескать, стоит - и пускай себе стоит, подпирает - и черт с ней. Сане хотелось, чтобы хоть маленько вспомнили про его человеческую душу, хоть чуть-чуть.
И начальство смотрело на Саню тоже с недоумением. Дескать, что за человек, когда и откуда здесь появился? Этих знаем - вон Горбухин, за пьянку и прогулы сколько раз его чистили, вон Кадыков, которому все не так и всегда он права качает, крикун чертов, вон Бугриков, неоднократно и с ним приходилось дело иметь, личность известная. Да всех тут знаем, а это кто же такой? И когда начальству называли Санину фамилию, оно пожимало плечами:
- Хм... Журыкин...
Ну а если к тому же и объясняли, что Саня хороший каменщик и человек непьющий категорически, то брови у начальства лезли от удивления вверх, а вслед за тем оно делало вид, будто вспомнило Саню, и сразу успокаивалось. Вот такая была Санина жизнь на работе.
И дома не лучше. Раньше, когда только еще затевали с Анфисой любовь, по нутру пришелся ей Саня своей безвредной и непривычной к нахальству душой. А потом, после женитьбы, Анфисины взгляды постепенно изменились. Ей уже мало стало того, что он сам и варит, и стирает часто, и умеет делать любое жизненное дело. Анфисе захотелось, чтобы у Сани появилась "ухватка", которая была у других и с которой эти другие имели возможность покупать хорошую мебель и разные там хрустальные и золотые вещи.
Ей совсем не нравилась такая ситуация, что Саня строитель, а у них даже полы оргалитом не выстелены, а у Людмилы Зайчиковой муж Игорь вовсе не строитель, но оргалит где-то сумел достать, и полы им Саня помог обить.
Анфиса все время говорила Сане об этом и о многом подобном, без конца давила на него с целью воспитать в муже настоящую "ухватку". Но Саня каким был, таким и остался, Анфисино давление на его натуру не подействовало. Он желал, чтобы у них начали рождаться дети, которых почему-то вое не было.
Она критиковала Саню на каждом шагу. И шапку-то Саня носит не так, и ест не так, и подарки ей к 8 Марта и ко дню рождения покупает безо всякого вкуса. Даже за то критиковала, что он спокойно терпит всю эту критику и нисколько не злится. И проявлять заботу о нем Анфисе стало как-то неохота, руки не поднимались заботиться о муже, на которого совершенно невозможно смотреть без критики.
Анфиса и в село, где жила старая мать Сани, давно прекратила с ним ездить. Вокруг своей матери, обитавшей в просторной квартире на другой улице города, вращалась постоянно: мама, мама, моей маме, для моей мамы... А о Саниной думала примерно так: "Если сын вышел настолько неудачный, то о чем же можно говорить с его матерью, какие с ней могут быть общие интересы, и вообще - зачем ее надо видеть?"
И Саня ехал в село один. А когда мать спрашивала, почему приехал без жены, он каждый раз придумывал новое оправдание. То приболела Анфиса, то свою счетную работу взяла на дом из-за срочности, то еще что-либо. Саня не хотел, чтобы мать узнала о подобном наплевательском отношении родной снохи. Старушка была сильно больная, а от расстройства нервов могла заболеть еще сильней и умереть совсем, оставив Саню на свете без своего душевного материнского тепла, которым он только и жил.
Таким порядком и шло существование Сани среди людей. И в результате все чаще становилось ему пустынно и грустно, и, просыпаясь поутру, он иногда даже и не знал, зачем начинается день.
В этот вечер Саня пришел с работы, сел в прихожие на обувную полку и подпер голову кулаками. Он не знал, какие меры примет, но чувствовал: терпение на исходе.
Вот сейчас, размышлял он, сготовлю ужин. Придет Анфиса и наверняка будет чем-нибудь недовольна, примется критиковать. Лишь на минутку бы задумалась: у Сани ведь, мол, тоже душа и тоже небось болит она, страдает в груди, плачет временами.
Но как добьешься? Все уж перепробовал. Умереть вот если. Тогда враз пожалеет, это точно. Тогда ей деваться некуда. Но разве можно умирать? Жизнь - она для того, чтобы жить. Стоп! А если не умирать, а просто сделать вид? Да отличный же выход! И поймет Анфиса, что плохо одной. А я живой. И начнем по-хорошему. Но тут надо изобразить как следует...
Первым делом он решил помыться, и не просто смыть с себя рабочую грязь, а основательно, полностью. Он глянув в зеркало, обнаружил, что и побриться тоже необходимо. Побрился. Смочил лицо одеколоном, причесался тщательно. И по мере того, как Саня делал все это, настроение у него улучшалось, даже радостным становилось, будто вовсе не мертвым представляться собирался, а готовился к какому-то празднику.
Облачившись в чистое белье, Саня без малейшего сомнения, словно умирал уже неоднократно, достал из шифоньера и надел белую рубашку, галстук, а потом и костюм. Глянул на часы - пора выбирать место.
Место в большой комнате, на диване, Саня определил сразу - тут люстра, света много, и лежать удобно, не устанешь на мягком. Он лег и попробовал, закрыв глаза и скрестив на груди руки. Но в тот же момент понял, что это слишком неправдоподобно, и подыскал другую позу - съехал головой на край дивана, свесил руку. Вот так пойдет, подумал удовлетворенно. Главное, сдерживать получше дыхание и веками не двигать, а остальное легче.
Саня лег и стал ждать. Анфиса вот-вот должна прийти. И вдруг он вспомнил, что надо же оставить письмо, пусть уж все будет по правилам. Чтобы Анфиса сразу вошла в курс дела. Саня написал все необходимое четкими крупными буквами. Хотел закончить, как заканчивал письма матери и брату - "С горячим приветом...", но вовремя опомнился: "Какой же горячий, если я мертвый?" И аккуратно вывел: "С холодным приветом..."
Услышав голос Людмилы Зайчиковой, Саня подумал: "Надо держаться. Сейчас начнет хватать".
И закатил закрытые глаза понадежней. И точно - Людмила Зайчикова подошла к дивану, бесцеремонно приподняла у Сани веко и внимательно всмотрелась. Однако Саня опять не выдал себя ничем.
- Хм...- озадаченно сказала Людмила Зайчикова. - И вправду помер. Хотя и теплый еще совсем. Когда же это он успел-то?
Анфиса начала выть снова, но теперь уже тихонько, поочередно со всхлипами.
- Попробуем массаж сердца, - решительно уперлась в Санину грудь своими мощными ладонями Людмила Зайчикова.- Может, еще не все потеряно.
И тут уж пришлось проявить Сане настоящую героическую выдержку, чтобы не заметили спрятанной в его теле жизни. Соседка оказывала давление на грудь с таким старанием, словно хотела не воскресить Саню, а наоборот, расплющить, уничтожить эту спрятанную жизнь.
- Бесполезно, - отстала наконец Людмила Зайчикова. Она бурно дышала. - Пустое дело.
- Как же я без него?! - оглушительно завопила Анфиса. - Саня, как же мне теперь быть?!
- Да, Санечка...- вздохнула Людмила Зайчикова, будто и не слышала слов Анфисы. - Вот и нет тебя с нами. И ничего-то хорошего на свете ты не видал...
- Как же мне тепе-ерь?! - снова взревела Анфиса, захлебываясь слезами.
- Ну ладно, успокойся. Не реви,- приступила к утешению Людмила Зайчикова.- Этим уж не вернешь. Как ей без него. Раньше-то не думала. Всегда нехорош был. Чистила и в хвост и в гриву. А теперь - как ей без него. Теперь живи в свое удовольствие, раз он был такой плохой, и нечего реветь.
- Он... он...- зашлась Анфиса, - он был... святой человек!..
Саня тайно просиял всем нутром от ее слов и подумал уже со снисходительной гордостью: "Ага. Когда умерли, тогда мы, конечно, святые".
- Ясное дело, - словно уловив эту его мысль, продолжала Людмила Зайчикова. - Не стало Сани - и теперь Саня святой. А был жив - распять тебе своего святого только и оставалось. Ну ладно, не плачь, - перешла она опять вроде бы к утешению.- Слезами горю не поможешь. Жизнь есть жизнь. Найдешь еще себе. Баба ты в теле, самая ягодка...
- Не нужен...- простонала Анфиса. - Не нужен мне кроме него никто!..
- Это сейчас не нужен, - совсем уже ласково убеждала ее Людмила Зайчикова. - А потом будет нужен. И не плачь. Детей у тебя нет, а без детей нынче любой оторвет...
"Да она же издевается над Анфисой! - сообразил вдруг и напрягся от возмущения Саня. - Вот сволочь. У человека такое горе, а она ковыряет, нашла момент".
- Без детей-то ты полная хозяйка жизни, - не унималась Людмила Зайчикова. - Еще как развернешься-то.
И Саня не выдержал.
Он взлетел с дивана одним рывком, оказался лицом к лицу с Людмилой Зайчиковой и рявкнул:
- Ты что же это над ней измываешься, стерва полосатая?! Ты это чему ее учишь!
Женщин словно взрывной волной отбросило к противоположной стене. Анфиса угодила прямо на стул и балансировала, пытаясь удержаться на нем. Глаза у обеих налились страхом, рты раскрылись. У Людмилы Зайчиковой даже вывалился язык. Однако она первой пришла в себя.
- Так ты, значит, живой, - сказала Людмила Зайчикова.- Я же тебя спасала, делала массаж сердца, и я же, выходит, стерва?
- Так ты, значит, живой...- как эхо, повторила Анфиса.
Через мгновение она рванулась к Сане, и тяжелая звучная пощечина опрокинула его обратно, на диван.
- Ну ладно, - вытянулась в струну обиженная Саней Людмила Зайчикова. - Раз я полосатая.., то воскресайте тут без меня.
И, возмущенно покачивая бедрами, соседка вышла из квартиры.
- Ты, значит, не умер! - громко закричала она, вся полыхая гневом.
И вдруг Саня отстранил жену движением, в котором проявилась спокойная мужественная сила. Он встал, не боясь уже ни ударов ее, ни крика, и, глядя прямо в лицо Анфисе, сказал тихо и убедительно:
- Да умру я. Успокойся, умру.
- Почему это ты умрешь? - опешив, спросила Анфиса с внезапным испугом.
- Да потому, что мне так легче, - Саня отвел глаза и судорожно вздохнул.
Анфиса неожиданно уткнувшись в Санино плечо, она громко всхлипнула. А потом колени ее подогнулись, Анфиса медленно сползла на пол, обняла ноги мужа, судорожно прижалась к ним.
Стоя над ней, он смотрел в темное окно, тихо гладил Анфису по голове и, с усилием разжимая плотно стиснутые зубы, говорил:
- Ну, не плачь, Фиса, успокойся. Плакать пока рано - ведь я же жив...


Смотри также